Ночь, небо с мириадами звёзд
Если сообщать о колумбийской кухне, то возможно поперхнуться слюной и помереть во цвете лет, по этой причине я не говоря ни слова строчу. Мой вам комитет: если желаете акклиматизировать шпанский, то напомините по колумбийским заведениям… ммм… социального кормления, как сообщали исторические. Уже вечерком человек, не обладающий шпанским, услышав твоё дискуссия обеда, сочтёт тебя коренастым колумбийцем. Вот сидишь ты так вальяжно с бокалом, на дне какого плескается рон (так тут зовётся ром), со свалянной вручную сигарой, и рассказываешь: «Ой, вот не ведал что брать на альмуэрсо: в начале размышлял, санкочо – и всё, но затем мыслю, а не приплюсовать ли пандеха-пайса, а, сможет, комидас-коррьентес, или всё же застопориться на эмпанадас-пайсас. Взял всё-таки чоризо с папас-чорреадас, а на дессерт натилью, и запить всё это решился акуа-де-панельей. Потом мыслю: посижу-ка я ещё полчасика за чаркой перуанск…ого или …ой писку. Потом, мыслю, достит посижевать, пора и потерять честь ведать, воn лишь направилю пожарную команду из 2 подушечек яблочного eclipse на подавление пламени в la boca и пойду…».
Вот рассуждаешь ты так, а вблизи путешественник какой-либо стоит, рот открыл, ничто не разумеет, но почитит впрочем бы за «комидас-коррьентес». Кстати, видите, как я асбсолютно не выделил ваше вниманье на заглавии заключительного напитка, больше этого, упомянул его как бы мимоходом, мы же с вами великовозрастные люди и не станем кричать над обыкновенным неожиданным созвучием. С буддистским спокойствием мы глянем на халдея, какой справит нас: «Писку воспрещали?», а затем скажем: «Нет, не воспрещали, а вот охуэлас, пожалуй, принесите!»
Ну да хорошо, возвратимся к путешественнику, какой видит на тебя как на господа, то что надо, боязливо дёргает за рукав и печально так упрашивает: «Сеньор, а не могли бы вы перевести, что вы лишь что произнесли?» Ты глядишь на него подобным добросердечным маркесовским глазами, вот подобным, и рассказываешь: «Сынок, подай-ка мне вон ту бутылочку, а сам садись в кресло и прослушивай». Ночь, небо с мириадами звёзд. Ты сидишь в кресле-качалке с сигарой, любуешься небом, вблизи в кресле давненько заснул путешественник, а ты всё говоришь, рассказываешь… А путешественник почивает. И под данным загадочным небом, под каким почивали и исторические инки, и майя, и шпанские завоеватели, и отпрыски абсолютно всех перечисленных выше, ему грезятся удивительные сны. Снится ему, что он удивительно одет и идёт по рынку. Идущие навстречу люди приветствуют его: «Здравствуйте, Дон Алехандро!», и он говорит им. По граням на лотках покоятся горы манго, фейхоа, ананасов, апельсинов, папайи, запоте, луло, курубы, мамонкильо, учувы, мами, гуамы, борохо, арасы, чонтадуро, гуайябаманзаны. И он знает все эти плоды, и желудок дает подсказку, что отдельные он знает не с наилучшей стороны. А вблизи суматошятся лотошники, предлагая ему арепы (запомните в Мексике такос? Вот, а в Колумбии – арепас): «Сеньор, арепа-пайса, сеньор, арепас-фритас-де-кесо-о-чичаррон, ну, куда же вы?!». Но он уже бегится к непонятно какой женщине… удивительно, он ни коим образом не сможет рассмотреть её лица. И лишь он берется сознаться ей в любви, как его толкают в плечо, он крутится, но никого нет, он вновь направляет взгляд на девушку и снова приобретает удар в плечо: Эй, гринго, просыпайся!!!» Наш путешественник обнаруживает глаза, и действительность в варианте порожного желудка, неимения бумаг, сотового и кошелька, набрасывается на него. Но всё это показывается не подобным уж значительным. Он кладёт в рот подушку eclipse (хотя это покинули) и, усмехаясь, видит вдаль. Что-то он постигнул данной ночкой, что-то разузнал о себе. Например, что обожает жизнь, что весьма сильно почивает. Да какой-никакая отличалка? На шпанском и ранная идиотская выдумка бряцала бы как песнь любви. Даже слова обыкновенного разговора, провождающего продажу какой-либо лепёшки или овощей, если они произнесены на шпанском, навевают идеи о горячих плясках, корриде, пистолетах и сексе.